">
Литература Русская литература
Информация о работе

Тема: Литературный портрет поколения 1840-х годов в книге А.И. Герцена Былое и думы

Описание: Теоретическая значимость. Былое и думы. Уникальность литературного портрета А. И. Герцена Былое и думы. Анна Якимовна. Генерал в приемной у Бенкендорфа. Виссарион Григорьевич Белинский. Литературный портрет. Сравнение методик авторов между собой.
Предмет: Литература.
Дисциплина: Русская литература.
Тип: Курсовая работа
Дата: 19.08.2012 г.
Язык: Русский
Скачиваний: 15
Поднять уникальность

Похожие работы:

Санкт-Петербургский Государственный Университет Культуры и Искусств

Библиотечно-информационный факультет

Кафедра литературы и детского чтения

Курсовая работа.

Дисциплина: История русской литературы.

Тема: Литературный портрет поколения 1840-х годов в книге А.И. Герцена «Былое и думы».

Выполнил:

Научный руководитель:

Санкт-Петербург

2012

(1) Оглавление

1. Оглавление

2. Введение

2.1 Актуальность работы

2.2 Цели работы

2.3 Задачи работы

3. Основная часть:

3.1 Былое и думы. Уникальность литературного портрета А. И. Герцена

3.2 Анна Якимовна

3.3 Генерал в приемной у Бенкендорфа

3.4 Виссарион Григорьевич Белинский

3.5 Литературный портрет. Сравнение методик других авторов между собой

4. Заключение

5. Библиография

(2) Введение

2.1 Актуальность работы

Теоретическая значимость курсовой работы определяется идентификацией литературных портретов, выполненных А. И. Герценом, рассмотрением метода составления литературного портрета в его творчестве и сравнением литературных портретов А.И, Герцена с литературными портретами других авторов.

2.2 Цели работы

Цель работы - установить закономерности, которые определяют
своеобразие книги А.И. Герцена «Былое и думы», особенности ее жанровой
структуры, жанровую доминанту литературного портрета, различные формы
авторского присутствия в тексте, внутривидовые модификации жанровой
формы литературного портрета в книге «Былое и думы». 

2.3 Задачи работы

1)Выявить возможные критерии жанровой идентификации литературного, портрета в мемуарной прозе, проследить эволюцию словесного портрета в истории русской литературы; 

2)Исследовать приемы создания образа портретируемого и принципы

построения системы образов в книге Герцена «Былое и думы»;

3)Рассмотреть специфику сюжетно-композиционной организации и

выявить циклообразующие связи в книге Ходасевича;

4)Установить соответствие между формами авторского присутствия и

видоизменением жанровой структуры литературного портрета,

исследовать своеобразие авторской позиции и способы ее выражения в тексте.

(3)Основная часть

3.1 Былое и думы. Уникальность литературного портрета А. И. Герцена

«Былое и думы» — литературное произведение, написанное Александром Ивановичем Герценом в жанре воспоминаний. Отдельные главы писались автором в разные годы и между некоторыми из них разрыв в несколько лет. Опубликовано в 1868 году. Написанию книги предшествовала тяжелая полоса в жизни Герцена: рушились не только его революционные воззрения, но и семья

Время, история входят на страницы герценовских записок не только через судьбу, мысли и чувства самого автора, но и через многочисленные чужие судьбы. Запечатлевая характерные черты биографий, Герцен воссоздает черты времени.


«Былое и думы» - густонаселенная книга. Чужих биографий тут множество. Ее население - не вымышленные, а реально существовавшие люди, те, кого повстречал автор на своем жизненном пути. Еще в романе "Кто виноват?", оконченном за шесть лет до начала работы над "Былым и думами", Герцен писал: «Меня ужасно занимают биографии всех встречающихся мне лиц». А «встречающихся» было в его жизни десятки и сотни, наблюдаемых вблизи или издали, долго, пристально, или, так сказать, на ходу. В своих записках Герцен запечатлел встреченных с разной степенью полноты: иногда это портрет во весь рост, а порою лишь набросок, беглый очерк, профиль, силуэт, сделанный как бы на полях, как бы мельком.

Но и бегло очерченный профиль остается тем не менее резко очерченным - такова степень выразительности герценовского слова.
Портрет отца Герцена - один из наиболее совершенных в начальных частях «Былого и дум». Иван Алексеевич Яковлев изображен, так сказать, изнутри и снаружи; мы узнаем во всех подробностях его привычки, его нрав, распорядок дня, раз и навсегда заведенный им; слышим поучения, которыми он изводит дворовых, насмешки, которыми потчует гостей и родных; видим его ермолку, халат, поярковые сапоги видим и слышим его с такою ясностью, будто не только автор, но и мы сами когда-то живали и этом неприветливом доме у Сивцева Вражка, коротко познакомились с этим капризным, недобрым и умным стариком и теперь вместе с мемуаристом вспоминаем подробности домашнего житья: невыносимую скуку, царящую в пустых залах, вечное брюзжание старика, его мнимые болезни, его боязнь свежего воздуха и то, как он за обедом кормит с собственной вилки собак. Но рядом с этим изображением, разработанным во всех деталях и поданным крупным планом, в той же главе мелькают беглые зарисовки обитателей и постоянных посетителей дома - как бы моментальные снимки - лакеев, генералов, приживалок, и эти эпизодические фигуры отличаются такою же рельефностью, как и главная, хотя истрачено на каждую не более десяти строк. Выразительность наружных черт сочетается в герценовских зарисовках с выразительностью речи - вот что сообщает его созданиям необычайную жизненную достоверность.
«Былое и думы» не только густонаселенная, но и шумная книга. Она шумит звуками людских голосов. Пластическое искусство Герцена сочетается с умением воспроизводить говор человеческий во всем богатстве и своеобразии живых интонаций. Речевая характеристика героев - одна из ярчайших красок на герценовской палитре. Он воспроизводит характерную речь даже случайных, едва успевших показаться на сцене персонажей с такою осязательностью внутреннего жеста, какой позавидовал бы любой актер: речь ямщика, знатной дамы, прусского жандарма на границе, московского подгулявшего студента, педанта-профессора, деревенского старосты, приживалки, кочующей из одного барского особняка в другой. Иногда для того, чтобы создать образ человека во всей индивидуальной и социальной характерности, Герцену достаточно воспроизвести одно-единственное движение и одну-единственную реплику.
«В характеристике людей, с которыми он сталкивался, у него нет соперников», - сказал о Герцене Тургенев.
Замечательны на страницах «Былого и дум» портреты людей, опередивших время, двигавших время вперед, - тех, на чьей стороне все помыслы автора, все его сочувствие. На их изображениях в качестве главной краски - поступок, деяние, действие. «Волосяными проводниками исторических течений, каплями дрожжей в опаре» называет Герцен людей, которые будили других. В преклонении перед «историческими деятелями» в противоположность «историческим бездельникам» сказалась одна из главных черт герценовской философии. Произведения, Дневник и письма Герцена сороковых годов свидетельствуют, что он не мог согласиться «всю жизнь быть только страдательным зрителем». «Деятельность теоретическая недостаточна», - записал он у себя в Дневнике в 1844 году. Мечта об активном общественном действии жгла его. Решиться жить «сложа руки» он не мог. «Никогда живее я не чувствовал необходимости перевода - нет, - развития в жизнь философии», - писал он Огареву в 1841 году. Созрел ли человек для действия, для соответствующего его убеждениям поступка? - вот было то мерило, которое Герцен прилагал к себе самому и к своим современникам. В 1843 году, в Дневнике, он записал, что может уважать только тех людей, только тех считает «доросшими до действительной жизни», которые «имеют храбрость поступка и всех последствий его». А так как в эпохи политического гнета слово - тоже поступок, необходимый, осмысленный и жестоко рискованный, так как Герцен сам вошел в историю как человек вооруженный громким словом, то естественно, что на страницах своих записок он с великим уважением рассказал о тех, кто в николаевские немыё времена брал на себя смелость речи и при этом умел выговорить свое слово с такой отчетливостью и силой, что оно достигало слушателей даже сквозь толстые стены цензуры.
«Образованное меньшинство» было несчастно петербургской Россией: «нет сил ни переварить ее, ни вырваться, ни помочь делу». «Хотят кричать - языка нет... да нет и уха, которое бы слышало». «Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали».
Передовые работники русской культуры - по Герцену - это те, кто нашел и язык, чтобы говорить, и уши, услышавшие призыв. Нарушители молчания изображены на страницах «Былого и дум» в неразрывной связи с их великим историческим поступком: с их порицающим гнусную действительность, негодующим словом. Чаадаев, Грановский, Белинский...- люди разных поколений, разных политических и философских взглядов, люди, находящиеся и сложных отношениях друг с другом и с Герценом, объединены в сознании автора именно тем, что во времена всеобщей немоты они имели мужество говорить, проповедовать. Их портреты на страницах «Былого и дум» - это портреты героев, осмелившихся своим словом стать поперек власти. Вот почему изображению их слова-поступка на герценовских полотнах уделено так много места. Герценовский портрет Чаадаева - это характеристика знаменитого «Письма», напечатанного в 1836 году в «Телескопе», где Чаадаев не на ухо другу, а громко, во всеуслышание осмелился назвать императорскую Россию «городом мертвых» и объявил, увлеченный негодованием, что Россия составляет пробел в нравственном миропорядке, что нет у нее ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, что русские равнодушны к добру и злу, что вся история России - это «существование... которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства»; портрет Грановского в «Былом и думах» создан изображением его лекций, его воздействия на студентов, всей его университетской деятельности, скрытая сила которой была в «постоянном глубоком протесте против существующего порядка в России
Глубоко уважая Чаадаева за высказанную им смелую, резкую мысль, которая всех, даже самых сонных, заставила вздрогнуть и оглянуться вокруг; сравнив его «Письмо» в «Былом и думах» с «выстрелом, раздавшимся в темную ночь», с «безжалостным криком боли и упрека»,- криком, который своею резкостью принес великую пользу, потому что, как написал Герцен в другой книге, «не надобно нас щадить... мы слишком привыкли развлекаться в тюремных стенах»; отдавая полную дань доблести Чаадаева, Герцен в то же время никогда с Чаадаевым согласен не был. В самые черные годы николаевщины, в годы тюрем, ссылок, рудников, виселиц, он, вопреки окружающему, верил в русский народ и в великое будущее России... Таким образом, единомыслия между ним и Чаадаевым не было и не могло быть. Грановского Герцен глубоко любил; больше того - он любовался им; его университетскую деятельность, его публичные лекции он считал событием огромной общественной важности; высоко ценил облагораживающее, очеловечивающее влияние Грановского на студентов, и его умение «историей делать пропаганду», - и в то же время существенно и горестно расходился с Грановским в основах основ философского мировоззрения.

3.2 Анна Якимовна

Первый портрет, который мне хотелось бы рассмотреть – это портрет Анны Якимовны, убогой старухи, издавна «прибежной» к дому Ивана Алексеевича, отца Герцена.

Пришла она сюда выпросить у благодетеля муки и крупы. Нынче ноет – «спажинки», - и потому за обедом богомольная гостья избегает скоромного. Ивану Алексеевичу, бывало, не нравилось, когда она употребляла скоромное в пост, а сегодня, напротив, ему не по душе ее пристрастие к постному. Иван Алексеевич капризничает:
«- Да ты что это, Анна Якимовна, больна, что ли, ничего не кушаешь? » - спрашивает мой отец.
Скорчившаяся, с поношенным и вылинялым лицом старушонка, вдова какого-то смотрителя в Кременчуге, постоянно и сильно пахнувшая каким-то пластырем, отвечала, унижаясь глазами и пальцами:
«Простите, батюшка, Иван Алексеевич, право, но, уж мне совестно-с, да так-с, по-старинному-с, ха-ха-ха, теперь «спажпики»».
Угодливые движения, то, что Анна Якимовна "унижалась глазами и пальцами", подтверждено и подчеркнуто ее угодливой речью - этим "с" после каждого слова, этим внезапным, перебивающим собственные слова, неуместным хихиканьем - хихиканьем над самой собой.
Униженность несчастной Анны Якимовны - черта прежде всего социальная: рядом с богатым барином, владельцем домов и «душ», вдова смотрителя - совершенное ничто. Ужимки и хихиканье Анны Якимовны свои, особенные, присущие ей одной, - и все-таки эта «кочующая приживалка» совершенно типична для своего времени.

3.2 Генерал в приемной у Бенкендорфа

Следующим хотелось бы представить портрет образцового генерала, встреченного Герценом однажды в приемной у графа Бенкендорфа, начальника III Отделения. Вслушиваясь в голос, вглядываясь в повадки этого генерала, Герцен сразу ухватил в нем типическое, главное: перед начальством генерал этот - сущий ягненок, перед солдатами - зверь. Не менее Скалозуба он фанатик шагистики, вытянутых носков, муштры. На глазах у Герцена генерал становится во фрукт перед дверью, за которой сидит Бенкендорф.
«...взошел какой-то генерал, - пишет Герцен - вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый, в белых штанах, в шарфе,- я не видывал лучшего генерала. Если когда-нибудь в Лондоне будет выставка генералов, так, как в Цинцинати теперь Baby-Exhibition (выставка младенцев), то я советую послать именно его из Петербурга. Генерал подошел к той двери, откуда должен был появиться Бенкендорф, и замер в неподвижной вытяжке; я с большим удовольствием рассматривал этот идеал унтер-офицера... Ну, должно быть, солдат посек он на своем веку за шагистику. Откуда берутся эти люди? Он родился для выкидывания артикула и для строя!» Речь, которую произносит образцовый генерал, - это тоже своего рода «выкидывание артикула», - только словесного: «Вчерашний день от князь Александра Ивановича получил высочайшее повеление отправиться в действующую армию на Кавказ, счел обязанностью явиться перед отбытием к его сиятельству».
Это говорит «какой-то генерал», случайно встреченный Герценом в официальной приемной. Это говорит сама николаевщина, сама военщина. Человеческого тут ничего нет: если бы сапоги, шарф, пуговицы, эполеты наделены были даром речи, они, вероятно, изъяснялись бы подобными формулами. Так, даже проходящие, мгновенные образы в герценовских записках, эти, так сказать, моментальные снимки, при все своей резко индивидуализированной конкретности, создают портрет не только человека, по и социального слоя, к которому принадлежит человек, и тем самым и обобщенный, образ эпохи, времени. В данном случае это портрет военного механизма, с такой же бездушною четкостью прогоняющего сквозь строй солдат, с какой выговаривает слова приветствия.

3.4 Виссарион Григорьевич Белинский

Страницы, посвященные Белинскому в «Былом и думах», - это изображение цепи боевых эпизодов, показывающих мужество, находчивость, моральное превосходство бойца над окружающим его косным обществом. Характеристика Белинского (как и характеристика большинства героев «Былого и дум») сконцентрирована и его репликах - гневных, энергических, каких-то словно бы взрывающихся. «Я люблю его речь и недовольный вид и даже ругательство», - записал Герцен у себя в Дневнике летом 1813 года. Становясь прокурором, Белинский вырастал, распрямлялся - тут, в изобличении всех видов мракобесия, была его поэзия и мощь. В речи Белинского - героя XXV главы («Былого и дум» - каждое слово и каждая интонация выражает революционную убежденность, энергию, страсть). Даже тот, кто никогда не читал ни статей Белинского, ни его писем, составит себе ясное представление о них по тем коротким репликам, какие вложил ему Герцен в уста на страницах своих мемуаров. Эти реплики - квинтэссенция стиля Белинского, в них слышен тот же голос, что и в его грозных статьях. Голос великого разночинца, обличителя монархической, помещичьей, крепостнической, ханжеской, лицемерной России.
Белинский на страницах герценовских мемуаров - это сама проповедь, само противостояние, деятельное и непрерывное, мерзостям русской жизни. Все три портрета принадлежат к шедеврам герценовской живописи; особенно силен Белинский. Чувствуется в каждом мазке, что кистью водила рука не только почитателя и друга, но единомышленника и соратника.


На рубеже тридцатых - сороковых годов Белинский, эта «самая революционная натура николаевского времени», назло очевидности и собственному своему жизненному опыту, опираясь на хитросплетения отвлеченной мысли, принудил себя признать самодержавие благом, чудовищную николаевскую действительность - лучезарной. Герцен расстался с ним, революционно настроенная молодежь от него отвернулась. Герцен понимал, что это чудовищное извращение здравого смысла и трезвого взгляда вызвано сознанием невозможности борьбы, той полной, совершенной невозможности, которая заставляет искать примирения с существующим хотя бы в мыслях, «примирения во что б ни стало, примирения во всякой нелепости»; понимал он и то, что ложный взгляд у Белинского временный - и на это время прекратил с ним знакомство. Минута, когда Белинский воскликнул: «Проклинаю мое гнусное стремление к примирению с гнусною действительностью!», в 1840 году наступила, и «с этой минуты,- пишет Герцен в «Былом и думах», - мы шли с ним рука в руку».
Мало сказать, что Белинский для Герцена был соратником; нет, в сороковых годах он был для него воплощенным предсказанием судьбы и пути, образцом человека, нашедшего то, чего он, Герцен, в сороковые годы так страстно искал: выход в «практическое дело», то есть в реальную общественную борьбу. «Быть своевременным, уместным, взять именно ту сторону среды, из которой возможен труд, и сделать этот труд существенным» - в этом, объяснял впоследствии Герцен Огареву, «весь характер практического человека" (то есть человека, действующего в соответствии со своими революционными убеждениями). Таков и был в понимании современников характер Белинского: он взял "ту сторону среды, в которой возможен труд» и отдал «возможному труду» жизнь. Так понимал свою миссию и сам Белинский. «Что же делать при виде этой ужасной действительности? - писал Белинский в 1840 году одному из своих друзей. - Не любоваться же на нее сложа руки, а действовать елико возможно, чтобы другие потом лучше могли жить, если нам никак нельзя было жить. Как же действовать? Только два средства: кафедра и журнал- все остальное вздор». «Теперь у нас великую пользу может приносить... кафедра, но журнал большую». «Для нашего общества -журнал – все», «нигде в мире не имеет он такого важного и великого значения, как у нас». Придя к этой мысли, Белинский отдал всю свою энергию созданию передового журнала. Статьи его имели могущественное воздействие на молодежь; «пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли «Отечественные записки»; тяжелый номер рвали из рук в руки, - рассказывает Герцен.- «Есть Белинского статья?» - «Есть»,- и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами... и трех-четырех верований, уважений как не бывало».
«Делай всякий не что хочет и что бы должно, а что можно», - говорил Белинский друзьям - и в пределах цензуры умел широко раздвигать границы этого «можно». Читатели понимали Белинского с полуслова; он умел, цитируя чьи-нибудь холуйские россказни о помещиках, благодетельствующих своих мужичков, вполне соглашаться с хвалителями, но соглашаться на такой манер, что читатели и в самой подчеркнутости этого согласия слышали отвращение и порицание; умел хваля порицать, а порицая выражать между строк восхищение. Почувствовав свою мощь и свою связь с новым молодым читателем - интеллигентом-разночинцем, - Белинский работал запоем, не выпуская пера из рук. «Умру на журнале и в гроб велю положить под голову книжку «Отечественных записок», - писал он друзьям: «Литературе расейской моя жизнь и моя кровь». Характером практика, деятеля, борца и был для Герцена дорог и поучителен Белинский. «Я мало имел близких отношений по внешности с ним, - записал Герцен у себя в Дневнике весною 1843 года, - но мы много понимаем друг друга».
Этим горячим пониманием и дышат страницы «Былого и дум», посвященные Белинскому. Как всегда, у Герцена образ человека существует не сам по себе, - нет, сквозь него просвечивает осколок эпох, времени. Так, Белинский показан Герценом как вершина революционного протеста сороковых годов, - протеста, которого сам он, автор записок, был деятельным участником.


Встреча Белинского и Герцена и их вольное сотрудничество в сороковые годы имели великое значение для них обоих и для русской культуры. Герцен помог Белинскому освободиться от его недолгих политических заблуждений. Белинский вовлек Герцена в совместную журнальную полемику против славянофилов. Полемика эта, по внешности чисто литературная, даже узко специальная, в действительности была делом жизненно важным: необходимо было разоблачить перед обществом глубоко реакционную вредоносную сущность учения славянофилов. Искренне соболезнуя русскому народу в его нестерпимых страданиях, любовно изучая историю народа, славянофилы не в силах были указать ему выход, ибо обоготворяли причину причин всех несчастий - российское самодержавие. В своих нападках на литературные и научные воззрения славянофилов Белинский заходил иногда очень далеко: сквозь цензурный частокол он добирался копьем и до устоев самодержавия, до которых впрямую было никак не добраться.
Но Белинский сделал для Герцена нечто еще гораздо большее, чем только открыл ему глаза на реакционную сущность славянофильских теорий и вовлек его в победоносную журнальную борьбу; Белинский сделал для Герцена вообще самое большое, что один писатель может сделать для другого: способствовал печатанью ого вещей, пропагандировал их в своем журнале и с первой же вещи Искандера-Герцена определил особенности нового таланта. Сквозь первый набросок ранней герценовской автобиографии («Записки одного молодого человека»), сквозь беллетристику Герцена («Сорока-воровка», "Кто виноват?", «Доктор Крупов»), сквозь его статьи («Дилетантизм в науке», «Капризы и раздумье», «Письма об изучении природы») провидел он черты великого Герцена, Герцена будущего, Герцена пятидесятых - шестидесятых годов, предчувствовал "могучий поздний возраст" писателя, развивавшегося у него на глазах. Защищая Герцена от высокомерия славянофильских педантов и проницательности полицейских ищеек, он попутно разъяснил читающей публике,- да и автору! - в чем особенности нового сильного дарования, в котором с такой неповторимой причудливостью разум ученого сочетается с воображением поэта, мысль с чувством. Жизнь показала, сколь проницательными были его догадки: через много лет, в начале шестидесятых, Герцен писал сыну о своих мемуарах: «Это мой настоящий genre, и Белинский угадал это в 1839 году». В 1839 году - за тринадцать лет до «Былого и дум», когда существовал лишь самый первый, дальний их прапредок - ранний автобиографический отрывок Герцена – «Записки одного молодого человека».
Многое связывало двух замечательных деятелей. Безусловная ненависть к самодержавию и крепостничеству. Безусловная вера в великое будущее русского народа, в то, что розга помещика и палка унтер-офицера не убили, а только исказили его душу. И в то, что истинное лицо народа яснее, чем где-нибудь, проступает именно в литературе. Оба они видели в творчестве Пушкина, Лермонтова, Гоголя гениальные свершения и одновременно великие пророчества о будущем России. «Талант родит истину», - писал Белинский, ожидая от русской литературы «грозного слова правды». «Пророчествующими радугами» назвал Герцен произведения русского искусства; «...ничего так глубоко не характеризует Россию, ничто не предвещает ей столь великой будущности, - писал он, - как ее литературное движение». «Какова бы ни была наша литература, - писал Белинский, - во всяком случае ее значение для нас гораздо важнее, нежели как может оно казаться; в ней, в одной ей вся наша умственная жизнь и вся поэзия нашей жизни». "У народа, лишенного общественной свободы, - писал впоследствии Герцен, как бы продолжая, подхватывая любимую мысль Белинского, - литература - единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести». Под словами Герцена, сказанными в пятидесятых годах о сороковых, мог бы подписаться Белинский:
«Великий обвинительный акт, составляемый русской литературой против русской жизни,- это... отречение от наших ошибок, эта исповедь, полная ужаса перед нашим прошлым, эта горькая ирония, заставляющая краснеть за настоящее, и есть наша надежда, наше спасение…»
Белинский, первый разночинец в русской литературе, и Герцен, революционер-дворянин, подхвативший традицию декабристом, совпадали в определении того места, какое занимает в истории России литература; совпадали они и в понимании собственных своих обязанностей перед тем великим будущим, какое эта литература предрекала. Оба ценили друг в друге способность претворять философию в жизнь; жажду общественно-полезного действия. «Выдыхаться в вечном плаче... не есть дело», - записал Герцен у себя в Дневнике. Мог ли он не почитать Белинского, который говорил: «Tat...» (действие) «есть моя стихия» и, осознав, что «для нашего общества прежде науки нужна человечность, гуманическое образование», превращал чуть ли не каждую свою журнальную статью в суд над бесчеловечьем действительности.


Среди друзей Герцена было немало таких, которые, жестоко ненавидя режим Николая I, тем не менее были способны лишь «выдыхаться в вечном плаче». Белинский же за десять лет успел сделать колоссально много: превратил «Отечественные записки» в школу «гуманистического образования» для нового «кряжа люден» - разночинцев. Герцен, «весь сотканный из деятельности», как сказал он однажды о себе, сам печатавшийся в том же журнале и тоже оказывавший немалое влияние на молодежь, не мог не восхищаться Белинским, борцом и трибуном.
Этим восхищением союзника проникнуты страницы, посвященные Белинскому в «Былом и думах».
«Я в мире боец», - сказал в письме к одному из своих друзей Белинский. «Да, это был сильный боец», - подхватил в «Былом и думах» не знавший этого письма Герцен. «Боец» - это была не личная черта Виссариона Григорьевича Белинского, но общая черта интеллигентов-разночинцев, идущих на смену Бельтовым, Печориным, Онегиным - образованным дворянам. Редкая в сороковые годы черта эта сделалась типической для следующего поколения, считавшего Белинского споим предшественником, - для «шестидесятников» - Чернышевского, Добролюбова и их учеников. Бойцом и глядит Белинский со страниц герценовских мемуаров; его боевые заслуги, характеризующие время, социальную принадлежность, и подчеркивает в своей характеристике Герцен.
«В ряде критических статей он кстати и некстати касается всего, везде верный своей ненависти к авторитетам, часто поднимаясь до поэтического одушевления... Какая верность своим началам, какая неустрашимая последовательность, ловкость в плавании между ценсурными отмелями и какая смелость в нападках на литературную аристократию, на писателей первых трех классов, на статс-секретарей литературы, готовых всегда взять противника не мытьем - так катаньем, не антикритикой - так доносом!»
«Он не умел проповедовать, поучать, - пишет Герцен, - ему надобен был спор. Без возражений, без раздражения он не хорошо говорил, но когда он чувствовал себя уязвленным, когда касались до его дорогих убеждений, когда у него начинали дрожать мышцы щек и голос прерываться, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким и по дороге с необычайной силой, с необычайной поэзией развивал свою мысль».
«Раз приходит он обедать к одному литератору на страстной неделе; подают постные блюда.
- Давно ли, - спрашивает он, - вы сделались так богомольны?
- Мы едим, - отвечает литератор, - постное просто-напросто для людей.
- Для людей? - спросил Белинский и побледнел. - Для людей? - повторил он и бросил свое место. - Где ваши люди? Я им скажу, что они обмануты; всякий открытый порок лучше и человечественнее этого презрения к слабому и необразованному, этого лицемерия, поддерживающего невежество. И вы думаете, что вы свободные люди? На одну вас доску со всеми царями, попами и плантаторами! Прощайте, я не ем постного для поучения, у меня нет людей!»
«Спор оканчивался очень часто кровью, - пишет Герцен, - которая у больного лилась из горла; бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью. Как я любил и как жалел я его в эти минуты!»
Неспроста на этом полотне внезапно проступает пятно крови: хотя льется она не из ран, а из горла больного, она введена сюда нарочно, как косвенное свидетельство, что бой тут шел настоящий, нешуточный. Герцен чувствовал, что у барьера столкнулись противоположные общественные силы. Он не назвал их, но по-своему, по-художнически, этим пятном крови намекнул па жестокость борьбы. Ощущение близящейся жестокой схватки усилено этим пятном, внезапно окровавившем страницу.
В коротких репликах Белинского, воспроизведенных для нас Герценом, сохранен, словно в современной магнитофонной записи, живой, горячий голос героя, больше того: сохранена его интонация - та страстная интонация обличителя общественных язв, предъявлявшего свои обвинения от имени России, которая прекратила частное письмо Виссариона Григорьевича к Николаю Васильевичу в «Письмо Белинского к Гоголю», размноженное десятками рук, прочитанное сотнями глаз, - в документ такой грозной политической силы, что за чтение этого документа правительство посылало людей на каторгу.
«Нельзя молчать, - пишет в своем знаменитом письме, или, вернее, грозно произносит Белинский, - нельзя молчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность, как истину и добродетель». «Проповедник кнута, апостол невежества... - бросает он в лицо заблудившемуся в мракобесии Гоголю, - панегирист татарских нравов - что вы делаете!». «Да если бы вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел вас, как за эти позорные строки...»
Та же обличительная тема и та же неустрашимая энергия ненависти, что и в этом письме, звучит в репликах Белинского на страницах «Былого и дум»: «На одну вас доску со всеми царями, попами и плантаторами!», «у меня нет людей!»
Надо сказать больше: получив наконец возможность, благодаря эмиграции, высказывать свои мысли вслух, во весь голос, подхватив «политическое завещание» Белинского, проповедуя в «Колоколе» освобождение крестьян от помещиков, освобождение сова от цензуры, а податного состояния от побоев, подтачивая каждой строкой устои самодержавия, Герцен своими громами и молниями не мог не напоминать современникам грозы, грохотавшие некогда в статьях Белинского:
«А тут жалкие люди, люди-трава, люди-слизняки говорят, что не следует бранить эту шайку разбойников и негодяев, которая управляет нами!»
«Да падет проклятием это безмерное злодейство на правительство, на общество, на подлую подкупную журналистику!»
«Чернышевский был вами выставлен к столбу на четверть часа - а вы, а Россия на сколько лет останетесь привязанными к нему?» Это не из «Письма Белинского к Гоголю», это из "Колокола», из герценовской статьи о Чернышевском. Идейная близость между Герценом и Белинским, вместе с родственностью темпераментов, порождала и известное сходство стиля - особенно на тех страницах герценовской публицистики, которые звучали, как прокурорская речь.
Созданный Герценом портрет - сильнейший во всей огромной литературе о Белинском, притом по времени первый (упоминать Белинского в России долго было запрещено), наложивший свою печать па все последующие - и при этом самый жизненно верный, доведенный до физической ощутимости. Ошибаясь в мелочах, в датах, Герцен на веки веков запечатлел наружность, характер и, главное, самый голос Белинского, - голос, звучавший в дружеских беседах и в журнальных статьях, как боевая труба. Каждая черта характера, быта Белинского и каждое его движение - походка и застенчивость, дрожание щек пли отодвинутый стул - это штрих на портрете, властью искусства воссоздающем с необычайной законченностью облик живого человека, физически слабого и духовно могущественного. Значение же и обаяние деятельности Белинского, того боя, в который он ходил каждый день, сконцентрировано в его кратких и сокрушительных репликах.

3.5 Литературный портрет. Сравнение методик авторов между собой

Особый интерес представляет литературный портрет в произведениях Толстого и Достоевского. Этих авторов сближает прежде всего историческая эпоха. Кроме того, и у Толстого, и у Достоевского в центре внимания находится человек, его психология, его внутренний мир. И в то же время портреты в произведениях Достоевского и Толстого во многом различны. 
Рассмотрим изображение портретов героев в романе «Анна Каренина» Л. Н. Толстого и «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского. Начнем с техники портрета. 
Портреты Достоевского неподвижны, они напоминают живописные полотна, которые можно видеть в художественных галереях. Вот некоторые примеры: «...он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темнокур, ростом выше среднего, тонок и строен» (Раскольников); «Это была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая» (Алена Ивановна); «...безответная она, и голосок у ней такой кроткий... белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое...» (Соня). Такую манеру письма в изображении портретов литературных героев можно назвать описательной, статичной. Использование в портретных характеристиках глагола «быть» в прошедшем времени только усиливает впечатление неподвижности. В такой же форме написаны портреты и большинства других персонажей романа (Мармеладова, Порфирия, Лебезятникова, письмоводителя и др.). 
У Толстого совсем иначе. Описание внешности героев дается отдельными штрихами, как бы попутно к описанию действий и поступков персонажей. Первый портрет, с которым мы встречаемся в романе, — это изображение князя Степана Аркадьича Облонского. Детали этого портрета разбросаны на страницах первых трех глав. Описание Толстой начинает с фигуры героя всего в нескольких словах. Но описание это дается в движении: «Он повернул свое полное, выхоленное тело...» (А Достоевский скорее всего сказал бы: «Это был полный, холеный человек».) Затем Толстой останавливается на деталях туалета Облонского так же попутно к развитию действия: «отыскал обделанные в золотой сафьян туфли», «потянулся к тому месту, где в спальне у него висел халат». Его лицо улыбается «привычною доброю и потому глупою улыбкой». Даже наиболее общая характеристика внешности Степана Аркадьича дается Толстым в связи с драматургией действия: «Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену». Уже по этим коротким отрывкам текста можно сделать вывод о том, что изображение портрета у Толстого имеет повествовательный, динамичный характер. (Обратим внимание на глаголы, обозначающие движение: повернул, потянулся, подошел, улыбнулся.) 
Второе отличие портретов в изображении Толстого и Достоевского заключается, как мне кажется, в том, что Достоевский в большинстве случаев сам рассказывает нам о внешности своих героев как автор, а Толстой делает это посредством видения других персонажей. Так, например, черты Анны мы открываем для себя по наблюдениям Вронского. «Вронский сумел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшей ее румяные губы». «Вронский вдруг увидал голову Анны, гордую, поразительно красивую и улыбающуюся в рамке кружев». 
Различен и выбор деталей портрета в романах Достоевского и Толстого. У Достоевского основной художественной деталью являются глаза. В «Преступлении и наказании» нет, пожалуй, ни одного персонажа, во всяком случае среди главных действующих лиц, о глазах которого мы ничего не могли бы узнать. «Прекрасные темные глаза Раскольни-кова»; «вострые злые глазки старухи»; «с жидким блеском глаза Порфирия»; «крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки Мармеладова»; «добрые глаза Лизаветы»; «кроткие голубые глаза Сонечки» и т. п. Глаза у героев Достоевского —- это действительно зеркало их души. Скажем, изображение глаз Раскольникова, меняющееся по ходу развития действия, показывает нам изменения, происходящие в его душе. Мы знакомимся с Раскольниковым — молодым, полным сил человеком, который стремится найти пути решения сложных жизненных проблем. Но вот он решается на преступление. Спокойный взгляд сменяется «воспаленным». Глаза «лихорадочно блестят». Наступает мучительный период раскаяния, терзаний, угрызений совести, и взгляд Раскольникова становится «сухим, воспаленным, острым». Раскольников на грани катастрофы, его душа умирает, и это отражается в его «помертвевших» глазах. Но любовь Сони воскресила его, и на последних страницах романа мы видим в глазах Сони и Раскольникова «слезы счастья». 
В отличие от Достоевского, у Толстого глаза не являются основной частью портрета. Как мне кажется, какой-либо основной черты портрета у Толстого вообще нет. Детали, разбросанные по многим страницам романа, как бы являются отдельными фрагментами мозаики, которые при чтении собираются в единую картину. Конечно, и у Толстого можно встретить описания глаз, например: «Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза (Анны) дружелюбно, внимательно остановились на его лице». Или: «черные блестящие глаза» графини Нордсон. Но все же в большинстве случаев у Достоевского глаза являются более важным элементом портрета, чем у Толстого. Не оттого ли, что у Достоевского портрет вообще менее подробен, чем у Толстого? 
Однако и это еще не все отличия. Представим себе, что персонажи романа «Преступление и наказание» вдруг собрались в одно время и в одном месте. Что мы видим? Серую толпу плохо одетых, болезненно бледных людей, чем-то похожих друг на друга. Мы видим их как бы сквозь сплошную пелену мелкого, серого петербургского дождя. Это и Мармеладов «с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками»; это и Порфирий Петрович: «пухлое, круглое и немного курносое лицо его было цвета больного, темно-желтого»; это и Соня с «бледным, худым и неправильно угловатым личиком»; и Раскольников «с исхудалым бледно-желтым лицом». Все это портреты людей обреченных и нездоровых. Причину их болезни Достоевский видит в их бедности, унижении, в их общественном положении. Персонажи Достоевского позволяют составить общий портрет жителя Петербурга на фоне его холодного, сырого климата и социальных проблем. Определение «петербургский» становится у Достоевского синонимом слова «болезненный». Описывая портрет Свидригайлова, приехавшего из провинции, Достоевский отмечает, что его «цвет лица был свежий, не петербургский». 
Совсем иные портреты мы видим у Толстого. Они как бы освещены живительным светом, выписаны ярко и красочно. Даже определение «петербургский» приобретает у Толстого значение прямо противоположное тому, которое мы встречаем у Достоевского: «Увидев Алексея Александровича, с его петербургским свежим лицом...» Толстой видит Петербург совсем иным городом — городом красивых, изящных, хорошо одетых и здоровых физически людей. Так сочинение через сравнение портретов мы можем узнать не только о внешней несхожести героев, но и нечто большее: о социальной пропасти, разделяющей высший свет и нищету петербургского мещанства. Хотя источник драмы героев обоих романов один и тот же — это косность, стяжательство и патриархальность бесправного русского общества, так по-разному описанного Толстым и Достоевским. 

(4) Заключение

Социальное мышление автора мемуаров проявляется и на тех страницах, где речь идет о личной трагедии, которую ему пришлось пережить (это было связано с увлечением жены писателя Н. А. Герцен немецким поэтом Гервегом). Тяжелые испытания, выпавшие на долю Герцена, воспринимались им как отражение постоянного конфликта двух миров — демократического и буржуазного, но на этот раз в семейной жизни. Он имел все основания сказать о своих мемуарах: «Тут все принадлежит не моей биографии, а биографии рода человеческого» .

Поразительно разнообразие тональностей, в которых ведется повествование в «Былом и думах»: негодование и шутка, слезы и смех, грусть и горькая ирония — все это, слитое в органическое единство, производит на читателя огромное эстетическое воздействие. Этому содействует и неповторимый стиль Герцена, свободно сочетавший блестящие афоризмы, неожиданные сопоставления, крылатые изречения, слова из различных сфер языка. Творческий опыт Герцена оставил яркий след в истории русского литературного языка.

Сила герценовских зарисовок, подробных ли, беглых ли, в том, что, как бы ни был индивидуализирован облик его персонажей, каждый штрих подчинен социальной характеристике. В изображении человека Герцену всего важнее подчеркнуть черты, обусловленные историей, временем, принадлежностью к той или другой социальной: категории, общественной группировке или, как он говорил, к тому или иному слою, кряжу, пласту. Очерчивая образ человека, Герцен тем же движением карандаша чертил и образ эпохи, времени.

(5) Библиография

1. Герцен А. И. Былое и думы.- Минск: Народная Асвета, 1971.

2. Ходасевич В. Ф. Некрополь.- Санкт – Петербург: Азбука – классика, 2001.

3. Довлатов С. Д. Марш одиноких.- Санкт – Петербург: Новый Геликон, 1997.

4. Чуковская Л.К. "Былое и думы" Герцена.- Москва: Художественная литература, 1966.

5. Википедия – свободная энциклопедия.- http://ru.wikipedia.org.

6. Андроникова М. Портрет. От наскальных рисунков до звукового фильма. — Москва,1980.

7. Ивлев С. А. Искусство и развитие человеческого сознания.- Санкт – Петербург, Космос, 1995.

8. Панаев И. И. Воспоминания о Белинском: (Отрывки) // Из «литературных воспоминаний» / Ответственный редактор Н. К. Пиксанов. — Серия литературных мемуаров. — Л.: Художественная литература, Ленинградское отделение, 1969. — 282 с.

9. Дзагуто. В. Ротшильд против России.

10. Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции.

11. Свербеев Д. Воспоминание об А. И. Герцене // Русский архив, 1870. — Изд. 2-е. — М., 1871. — Стб. 673—686.

12. Эйдельман Н. О Герцене.

13. Герцен А. И. Кто виноват. Москва: Карелия, 1980.

14. "Русское обозрение", 1894, № 4

15. Герцен А. И. Сочинения: В 2-х т. — М.: Мысль, 1985—1986.

16. Чаадаев П. Я. Философические письма. — Казань: Тип. Д. М. Гран, 1906.

17. Герцен А. И. Собрание сочинений в 30 томах. Т. VII. - М., 1956 - С. 196-198, 251.

18. Белинский В. Г. Избранное. — Молотов: Молотовгиз, 1948. — 395 с.

19. Белинский В. Г. Избранные философские сочинения / Под общей ред. и со вступит. ст. М. Т. Иовчука. Ред. текста и комментарии В. С. Спиридонова. — М.: Госполитиздат, 1941.

20. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений.

21. Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. — Л.: Прибой, 1929. — 244 с.

22. Роллан Р. Жизнь Толстого / В кн.: Ромен Роллан. Собрание сочинений. Том. второй. Жизни великих людей. — М.: Гос. изд-во худ. литературы, 1954.- С. 336.

23. Набоков В. В. Федор Достоевский // Набоков В. В. Лекции по русской литературе. — Москва: 2001.

1